Настольные игры TC Games

В настоящее время наша студия работает над второй частью проекта по истории освоения Дальнего Востока – подготовкой научно-популярной книги «Путь к Океану». Книга посвящена истории первого периода русской колонизации Дальнего Востока 1639-1689 гг. В неё будут включены материалы по истории хозяйственного освоения Приамурья и Забайкалья в XVII веке, развития административной системы, формирования сибирских вооружённых сил и обороны Приамурья в 1680-ых гг.

Здесь мы предлагаем Вашему вниманию одну из глав книги.

Сибирские служилые люди в XVII веке.

            Создание и содержание сибирских войск России

 
В середине XVII века восточная граница русских владений достигла Тихого океана. Перед страной встала необходимость создать прочные оборонительные рубежи в Южной Сибири с владениями монгольских ханов, а затем и в Восточной Сибири – с Цинским Китаем.

Однако создание постоянных войск России в этом регионе упиралось в две больших проблемы.

Первой была малочисленность, а зачастую и отсутствие местного населения, которое бы пополняло, кормило и обслуживало эти войска. Ввоз же всего необходимого для них из-за Урала стал бы совершенно неподъемным для русской казны.

Малочисленность доступных для содержания местных войск усугублялась второй проблемой - огромными, тысячекилометровыми пространствами, которые они должны были прикрывать. Конные и «судовые» армии Монголии и Китая были весьма мобильны и имели огромное численное превосходство. Когда в 1680-ых гг шла война России с Цинским Китаем и его союзником Тушету –ханом, было очень трудно объединить разбросанные восточносибирские гарнизоны в хотя бы тысячные полевые отряды, из-за необходимости отражать вторжения из Монголии и Маньчжурии сразу. Этим постоянно пытались воспользоваться цинские стратеги, согласовывая свои атаки Приамурья с монгольскими наступлениями на Забайкалье.

Соборным Уложением 1649 года все население России было разделено на сословия «служилых» и «тяглых» людей. Первые составляли военную силу государства, вторые ее обеспечивали.

Способов набора в армию было два – «верстание» и «прибор».

В ходе «верстания» призывались на службу представители военнообязанных служилых сословий – дворян, детей боярских и городовых казаков. Так создавались дворянское и казачье конные ополчения.

«Прибором» (вербовкой) набирались тяглые и вольные люди – родственники служилых, выходцы из крестьян и т.д. Так, например, «прибором» формировались стрелецкие части и рядовой состав обученных по европейскому образцу «полков нового строя».

В Сибири «прибор» властями использовался очень часто в силу необходимости постоянно пополнять небольшие местные гарнизоны крестьянами, промышленными и вольными людьми. Что же касается дворян и детей боярских (низшее дворянское звание), то они, как правило, занимали в «прибранных» отрядах офицерские должности. Впрочем, в условиях дефицита и тех, и других (к концу XVII века на весь «столичный» Тобольск было 18 дворян и 269 «детей боярских»), командирами зачастую становились и простые служилые.

Новые отряды поступали в распоряжение местных воевод, в свою очередь, подчинявшихся Сибирскому приказу.

Однако набрать войска гораздо легче, чем их содержать. В XVII веке у русского правительства было четыре основных способа содержания своей армии. Это были выплаты служилым денежного, натурального, земельного и поместного жалований.

Поместное жалованье состояло в наделении служилого человека поместьем - землей с прикрепленными к ней крестьянами. За это помещик должен был являться на смотры и военные походы, а также нести пограничную службу. Являться он должен был с оружием, на коне и с вооруженными слугами. За качество вооружения и число приводимых людей Поместный приказ (существовал с XVI века) мог в порядке поощрения или увеличить его поместье, или напротив, уменьшить его. Именно в интересах поддержки боеспособности дворянского конного ополчения правительство в XVI-XVII постепенно закрепощало крестьян Европейской России, поставив точку в их свободе Уложением 1649 года.

Поместное жалованье не могло использоваться в Сибири (особенно Восточной) по причине отсутствия там крепостного крестьянства, да и вообще малочисленности неслужилых землепашцев. Так, например, в Забайкалье во второй половине XVII века на одного крестьянина долгое время приходилось трое-четверо служилых людей. Поэтому мы рассмотрим только первые три вида выплат.

Денежное жалованье являлось обычной регулярной денежной выплатой, по образцу содержания солдат-наемников в армиях Западной Европы. С точки зрения поддержки боеспособности войск это наилучший вид их содержания. Солдат может все свое время посвятить военной подготовке, а его зависимость от регулярных выплат крайне затрудняет уклонение от службы. В отличие, например, от помещика, который уже «свое получил» и зачастую весьма неохотно выбирался из своего поместья, чтобы «вернуть долг» государству. Однако плюсы денежного жалованья действуют только тогда, когда они покрывают главные потребности солдата, обеспечивают ему кров, одежду и питание. Причем не только ему, но и его семье.

Почти полностью изымая из Сибири ее единственный в то время финансовый ресурс – пушнину, правительство в то же время стремилось полностью перевести свои сибирские войска на местное содержание. Нехватка же денежных средств в Сибири усугублялась бедностью самого государства. Так, например, на все те же сибирские меха в Европе покупались серебряные талеры для их перечеканки на русские «ефимки» – у России не было своих источников драгоценных металлов. Именно поэтому её правительство в 1680-ых гг. было готово разрабатывать серебряные копи у Аргунского острога в Приамурье даже в разгар военных действий с Цинским Китаем.

Если добавить к этим проблемам нередкую коррумпированность местных воевод, становится понятно, почему попытка платить сибирским служилым только деньгами приводила к катастрофе.

Так, например, в 1659 году в Тобольске особым «прибором» были созданы солдатский (пехотный) и рейтарский (кавалерийский) полки «нового строя». Русским рядовым и офицерам-иностранцам было положено исключительно денежное жалованье. Причем относительно высокое: 15 рублей в год рядовому рейтару и 11 – рядовому пехотинцу. Подобное содержание 696 рейтар и 844 солдат оказалось для Тобольска абсолютно неподъемным. Солдаты получали в лучшем случае треть жалованья, причем с многолетними (!) задержками. Чтобы не голодать, они были вынуждены самовольно распахивать землю, а то и просто дезертировать и мародерствовать. Новый воевода П.И.Годунов распустил часть обоих полков, а из оставшихся сформировал полк из драгун (конные стрелки) и 3 рот рейтар. В целях экономии драгунам было приказано обзавестись своим хозяйством, а их жалованье было сокращено до 5 рублей в год. Однако и это «экономное» жалованье постоянно задерживалось – в одном документе указывается, что сибирские драгуны в 1676 году получали жалованье за 1669-ый. В итоге уже к 1670 году из 730 драгун разбежалось больше 300. В конце концов, сибирские драгуны были окончательно превращены в простые поселенные на землю войска, а из жалованья им выдавалось только 3 пуда соли в год. Так вместо элитных частей «нового строя» Сибирь получила обычных служилых, по сути ничем не отличавшихся, например, от поселенных казаков.

В европейской России такие поселенные войска отлично показали себя в защите «своего» участка границы. Однако стоило оторвать их от поселения в дальний поход или гарнизон, как они совершенно разорялись и полностью теряли боеспособность. Такими случаями была полна, например, русско-польская война 1654-1667 гг. Мобильную постоянную армию правительству все равно приходилось полностью брать на свое довольствие.

Поэтому денежное жалованье обычно дополнялось натуральной выплатой в виде самых необходимых продуктов и изделий - хлеба, соли, боеприпасов и фуражного овса. А иногда и изделий, которые служилый теоретически мог выгодно продать, например, вина или ткани. Так, ходившие в Китай купеческие караваны расплачивались с русской охраной китайскими тканями. Но, несмотря на такой натуральный «довесок» к деньгам, совокупное жалованье рядового сибирского служилого все равно обеспечивало ему в лучшем случае полуголодное существование. Так, например, в начале 1680-ых гг., по расчетам Сибирского приказа, в Восточной Сибири рядовой служилый должен был получать примерно 2 пуда (32 кг) муки в месяц. Иначе говоря, 200-300 граммов в день на одного едока в семье из четырех человек.

Поэтому последний, земельный вид жалованья был в сибирских гарнизонах самым популярным. Не считая ясачных сборов, пашенная земля была единственным доступным богатством вокруг сибирских острогов. И даже порой не очень высокая ее плодородность часто компенсировалась огромными площадями, доступными для распашки. В самом начале колонизации Сибири русское правительство объявило все ее земли государственными, а также что оно предоставит их каждому, кто пожелает их обрабатывать. И если крестьяне за право такой обработки должны были возделывать особую «государеву пашню», то служилые владели своими участками в порядке жалованья за службу. При этом они, как правило, лишались большинства денежных и натуральных выплат. Однако, желая взять свое пропитание в собственные руки, служилые засыпали воевод челобитными о позволении «сесть на землю». С одной стороны, эта мера давала большую экономию в жалованье на поселенные гарнизоны, но с другой – резко снижала мобильность последних, что в условиях гигантской протяженности сибирских границ было небезопасно. Однако воеводы были вынуждены удовлетворять такие просьбы, сознавая, что средства в их распоряжении бедны, а плохо оплачиваемые служилые все равно самовольно распахивают в тайге тайные «заимки».

В Европейской России XVII века достаточно четко прослеживается социальное и боевое деление войск на дворянскую конницу, стрелецкую полурегулярную пехоту, «посошную рать» из тяглых людей, полки «нового строя» и служилых «пушкарского чина». Условия же Сибири постепенно создавали некий универсальный тип местных служилых людей – сибирских казаков. Их малочисленность заставляла каждого них учиться всему, а не только «своей» военной специальности. Стрелять из ружья при обороне острога, менее чем за полгода возводить в тайге грозный бастионный форт, скакать на лошади за угнавшими скот монгольскими налетчиками, палить из орудия по «тыну» враждебного поселения и рубиться саблей в тесном подлеске.

Так, например, попытки сибирских рейтар и драгун «нового строя» применять против кочевников Южной Сибири сомкнутые европейские построения быстро стали напоминать преследование зайцев быком. Очень скоро их сменила типичная казацкая тактика, во многом позаимствованная от самих же степняков – внезапные нападения, атаки рассыпным строем и гибкой линией-«лавой», соединенные с русской стойкостью при обороне укреплений.

Уподобившись казакам в вооружении, тактике и боевой организации, служилые сибиряки в конце концов стали подобны им и по способу своего обеспечения. Голодное «государево» жалованье вынуждало их требовать у правительства его замены пашней, будь они собственно казаками, стрельцами или элитными солдатами «нового строя». По мнению историка Я.И.Никитина, все служилые люди Сибири во второй половине XVII века фактически стали «казаками», перестав отличаться от них в чем-либо. Поэтому в нашем дальнейшем повествовании понятия «служилый» будет употребляться в значении «казак» и наоборот.

Сибирское казачество

О сибирских казаках следует сказать несколько слов особо. Как уже говорилось, в XVI-XVII вв. они были основным и, фактически, единственным типом служилых людей на восточном «фронтире» России.

            В переводе с тюркского слово «казак» означает «вольный человек», «удалец». Впервые они упоминаются в русских летописях середины XV века как пограничная стража на рязанском рубеже, вместе с московскими войсками боровшаяся против татар.

            В конце XV века беглые крестьяне из Великого княжества Литовского создают свои поселения в низовьях Днепра. В течение следующего столетия их ряды непрерывно пополнялись русскими, польскими и татарскими беглецами от дворянского и ханского произвола. Эти отчаянные люди, уже не боявшиеся никого и ничего, превосходно владевшие оружием, отныне подчинялись только своему «кругу» в мирное время и выборному «кошевому» – в военное. Их центром стал сначала днепровский остров Томаковка, а с конца XVI в. – остров Базавлук. Все же их поселения в низовьях Днепра были известны как Запорожская Сечь.

В XVII веке большинство запорожских казаков подчинялись только своим выборным, однако многие служили русскому или польскому монархам как «реестровые», получая регулярное жалованье. Начиная с русско-польских войн за Украину в середине XVII века, запорожцы все больше ориентируются на Россию. Сознавая их роль как защитного барьера от Крыма, Турции и Польши, русское правительство пока что не навязывает им свою волю, в то же время помогая оружием и боеприпасами. Позднее Москва распространит эту практику на всех «вольных» казаков вообще.

            Вторым центром казачества стал в XVI веке Дон, также привлекавший беглецов от закона или притеснений. В последнюю треть XVI в. ряды донцов сильно пополнились за счет русских крестьян, выброшенных с родины разбоем опричников Ивана IV и последовавшим за ним голодом. Будучи такой же «вооруженной демократией», как и запорожцы, донцы быстро дали южным соседям России почувствовать свое присутствие - уже в 1556 году отряд северодонцов атамана Черкашенина атакует турецкую Керчь.

Не ограничиваясь своей территорией на Дону, донские казаки активно грабили купеческие суда на Волге (как говорили тогда, «ходили за зипунами»), не особенно отличая при этом русские от иностранных. Однако, несмотря на успешную карательную экспедицию московских войск, в 1581 году казаки разгромили столицу ногайских татар Сарайчик в низовьях Яика (Урала), а через семь лет поставили на Кош-Яицком острове свой городок. Так было положено начало яицкому казачеству. От попыток его усмирения Москва переходит к соглашению с яицкой вольницей и с 1591 года уральцы и волжцы уже служат в русском войске.

            В 1567 году выходцы из волжских казаков построили на реке Терек городок, став первыми казаками-терцами.

            В 1579 году солепромышленники и купцы Строгановы наняли 540 волжских казаков для защиты своих предприятий от нападений сибирских татар хана Кучума, а также хантов и манси. Спустя два года снаряженные Строгановыми казаки атамана Ермака перебрались через Урал и разгромили созданное завоеваниями Кучума Сибирское ханство. После этого в Западной Сибири начинают возникать русские города. Их столицей стал Тобольск, первыми жителями которого были служилые казаки. Так началась история сибирского казачества, о котором в этой книге и пойдет речь.

            В своей военной тактике свободные казаки не были скованы жесткой военной иерархией и традицией. Поэтому они быстро и органично соединяли боевые традиции как своей родины, так и соседних народов. Те же запорожцы, активно используя европейское огнестрельное оружие, многому научились и у своих вечных врагов - татар. Стремительные переходы с одним лишь ружьем, порохом и мешком сухарей, атака линией-лавой с охватом вражеских флангов, ложное бегство (с успехом, кстати, применявшееся казаками в европейских войнах), свирепая дисциплина в походе – традиционные методы степной войны в казачьем арсенале. Как будет показано дальше, сибирские казаки оказались столь же восприимчивыми к особенностям своего «театра военных действий».

            Уже со второй половины XVI века намечается четкое разделение казачества на представителей всех упомянутых «вольных» казачьих сообществ и так называемых служилых казаков. Эти последние являлись особым разрядом служилых людей, с самого начала входили в военную организацию Московского государства, и именно из их представителей состояло казачество Сибири. Поэтому, в отличие от расселения вольного казачества, служилые казаки шли в туда главным образом по инициативе и приказу московского правительства.

В состав сибирских гарнизонов набирали детей самих казаков, ссыльных преступников, пленных «немцев» (выходцев с Запада), а также «гулящих» и вольных людей из самих сибиряков или с Русского Севера – Великого Устюга, Сольвычегодска, Холмогор и так далее. Так, Великий Устюг дал двух знаменитых казаков-первопроходцев – Семена Дежнева и Ерофея Хабарова. Поступать на службу можно было с 15 лет, а отставка давалась только по старости, увечью или в виде наказания за проступки.

Путем уже упоминавшегося «прибора» из вышеназванного контингента формировались казачьи «полные приказы» (500 человек), делившиеся на сотни, полусотни и десятки. Набранные казаки получали название по месту поселения, характеру службы (станичный, полковой или городовой) и способу своего обеспечения (вотчинный, поместный или кормовой).

По виду службы и имущественному положению различались «конные» и «пешие» казаки. Конная служба считалась более престижной. «Конных» казаков было сравнительно немного – даже в сибирской столице Тобольске к концу XVII века их было только 150 человек. Большинство же сибирских служилых составляли «пешие» казаки. Именно из них состояли отряды первопроходцев Приамурья и именно на них в 1680-ые годы легла основная тяжесть обороны русской Восточной Сибири от маньчжурских армий.

С целью обороны Южной Сибири от нападений кочевников там были созданы поселения так называемых «беломестных» казаков. Для несения пограничной службы они освобождались («обеливались») от всех прочих повинностей и налогов, а их урезанное жалованье компенсировалось щедро отведенной государством землей. Как считает Я.И.Никитин, беломестные казаки стали прообразом будущих «станичников».

Специфической сибирской, однако, близкой к казакам категорией служилых людей были так называемые «юртовские служилые татары». Главным образом это была туземная знать, принятая на русскую службу и сохраняющая свою религию. К концу XVII века их насчитывалось в Сибири всего около 500 человек. Они сохраняли свои «родовые» земли, получали небольшое жалованье, за что несли «конную службу» у крупных сибирских городов – Тобольска, Тюмени, Тары, Томска и Красноярска. В случае принятия ими православного крещения «юртовские служилые» становились обычными конными казаками. На их основе, уже в XVIII веке, были созданы бурятский и тунгусский казачьи полки.

Набором, снабжением и организацией сибирских казаков ведал Сибирский приказ.

Казачий гарнизон в Сибири подчинялся местному воеводе или назначенному последним «приказному» - «голове», «атаману» или «сотнику». «Голова» руководил так называемым «приказом» (100-500 человек в зависимости от численности гарнизона). Атаманы же и сотники могли иметь в подчинении всего несколько десятков человек. При этом сотник, по существу, отличался от атамана лишь тем, что мог командовать не только казаками, но и стрельцами. Кроме того, командир казаков «литовского списка» (то есть выходцами из Западной Европы) мог также именоваться «ротмистром».

Перечисленный «офицерский состав» набирался в первую очередь из немногих сибирских дворян и детей боярских. Хотя, как уже отмечалось, в условиях крайнего дефицита в Сибири и тех и других, командирами отрядов часто становились и простые казаки.

Командиры занимались набором людей в свой отряд, выдавали им жалованье, судили за мелкие проступки и так далее.

Отношения казачьих офицеров и их подчиненных мало напоминали порядки европейской регулярной армии. С неофициальной властью собраний казаков («войскового круга») были вынуждены считаться не только воеводы, но и московские чиновники. «Круг» мог выбирать приказных (хотя утверждала их царская администрация), выбирать место будущего города, определять целесообразность, сроки, тактику и маршруты военных экспедиций, и даже отказать назначенному воеводой командиру в повиновении.

Кроме того, казачий совет с всеобщего ведома и согласия распоряжался казной («коробьем») гарнизона и распределял очередность выполнения казаками наиболее обременительных повинностей. Каждый гарнизон имел свое знамя, под которым ходил в бой или собирался на совещания.

К концу XVII века на всю огромную Сибирь было всего 10 000 служилых людей, средняя численность самых крупных гарнизонов (Албазин, Нерчинск, Красноярск и некоторые другие) не превышала нескольких сотен человек.

В то же время на плечах этих немногих лежало громадное количество забот и обязанностей.

Казаки должны были метаться по всей Сибири, выполняя «годовые службы» (то есть усиливая дальние гарнизоны в случае опасности), служить на таможенных заставах, сопровождать казенные грузы и ссыльных, охранять русские посольства в Китай и Степь, собирать ясак с известных территорий и открывать новые, нести патрульную службу, служить послами и гонцами, перехватывать отряды калмыцких, киргизских и монгольских налетчиков. Казаки основали почти все сибирские города, массу острогов и зимовий, были их первыми жителями.

Причем лишь старые и увечные служилые имели право нести «городовую службу» в острогах на охране укреплений, складов и казенных зданий. Подавляющее же большинство казачества было занято на «отъезжих службах».

Казаков спасала лишь назначенная «кругом» очередность в выполнении всех этих поручений, а у богатых была еще и возможность нанять вместо себя кого-то другого.

Выполнение некоторых «отъезжих служб» было чревато чудовищными потерями в казачьих отрядах относительно их численности. Так, из 132 участников похода Василия Пояркова на Амур погибло более восьмидесяти, из 105 казаков, отправившихся с Дежневым на кочах к Берингову проливу, до устья Анадыря добралось лишь 12, из 60 участников похода Владимира Атласова на Камчатку выжило только 15. Историк Н.И.Никитин справедливо отмечает, что многие дальневосточные экспедиции служилых остались безвестными просто потому, что погибли полностью. В диких просторах Северо-Востока малейший просчет в обеспечении отряда провиантом был способен покончить с ним даже без помощи морозов, цинги и тунгусских стрел.

И, наконец, как будет показано далее, сибирские и восточноазиатские противники России далеко превосходили казаков числом и отнюдь не напоминали безоружных американских индейцев времен Конкисты.

Подобный груз на плечах сибирских служилых в сочетании с их малочисленностью резко поднимал значение каждого отдельного человека и вышеописанная казацкая «демократия» была более чем оправдана. Слишком много зависело от воли и инициативы даже рядовых ее представителей.

Однако, если Москве хватило благоразумия мириться с традициями казаков, то оплату правительством их военного труда нельзя назвать иначе, как суровым испытанием на патриотизм. Так, например, для проживания казачья семья (часто многочисленная) получала в год 30-50 пудов хлеба при норме потребления в 25 пудов на едока. В дополнение, казак получал в год 4-8 рублей при следующих ценах, например, для Южной Сибири: лошадь - 7 руб., аршин сермяжного сукна — 10 коп., холста — 3 коп., кафтан из овчины — 1 руб, пуд ржи - 30-50 копеек и так далее. Кроме того, необходимых для службы коней и фураж казаки должны были приобретать за свой счет, хотя огнестрельное оружие получали от правительства. И все это не считая постоянных недостач и задержек как хлебного, так и денежного жалованья.

Средств для содержания своих cемей казакам постоянно не хватало, и ко всем своим обязанностям они активно занимались земледелием и ремеслом. О служилых земледельцах и ремесленниках более подробно говорится в разделе «Хозяйственное освоение Дальнего Востока русскими людьми».

Скупость казны по отношению к своему «восточному мечу» – казаку, проявлялась не только в мизерном жалованье. Совершенно несопоставимы даже выдающиеся заслуги сибирских героев XVII века и полученные ими от государства «разовые» награды. Причем даже в тех случаях, когда первопроходцы приносили казне прямой доход и имели право на значительный процент с него. Приведем лишь несколько примеров.

Иван Москвитин за тяжелейший полуторалетний поход к Сахалину, сражения с сотнями враждебных тунгусов, ценные сведения о потенциальном сельхозрайоне на Амуре, наконец, за доставленные в Якутск 440 соболиных шкур, получил чин пятидесятника и… 6 рублей, правда, серебром. Для сравнения, в то время за Уралом «новик» (то есть недавно поверстанный молодой помещик) за год спокойной службы получал 5 рублей, не считая поместного жалованья.

За 19 лет службы в Якутии и на Чукотке, многочисленные ранения и схватки с туземцами, историческое открытие Берингова пролива, казачий атаман Семен Дежнев получил 126 рублей 20 копеек. В то же время усилиями Дежнева на Севере была собрана и доставлена в Якутск богатейшая «костяная казна» - 289 пудов моржового клыка на сумму 17 340 рублей. И это в русской, а не западноевропейской оценке.

Знаменитый казачий голова Афанасий Бейтон в 1686 году руководил обороной Албазинского острога. Ее успех сорвал наступление маньчжурских войск в Приамурье и фактически дал воеводе Головину возможность заключить приемлемый мирный договор с огромной и агрессивной Цинской империей. За эту важную и замечательную победу, одержанную при семикратном превосходстве противника, Бейтон не получил ничего.

В июне 1685 года всего 43 казака целый месяц удерживали Тункинский острог против десятитысячного (!) монгольского корпуса Цецен-нойона. Острог прикрывал с юга Иркутск, и прорыв к нему Цецен-нойна имел бы самые тяжелые последствия для обороны русской Южной Сибири. Однако защитники Тункинска не только выдержали осаду, но и ухитрились отбить трехдневный штурм и даже устроить вылазку (!!). Монголы отступили при известии об отряде воеводы Л.К. Кислянского, выступившем из Иркутска на помощь острогу. Что же получили казаки за подвиг, равного которому, пожалуй, нет в истории войн? В.А.Александров сообщает, что участники обороны получили «по отрезу кумача».

Подобное пренебрежение Москвы к сибирским служилым нельзя оправдать бедностью тогдашней русской казны. Просто потому, что тяжелейшим трудом всего нескольких тысяч сибиряков она ежегодно получала 300 тысяч рублей – треть своего дохода.

Нельзя его оправдать и якобы высокими затратами казны на организацию казачьих экспедиций. С финансовой точки зрения, северные плавания Дежнева или поход Хабарова на Амур были в основном частными предприятиями, организованными на средства самих казаков и «торговых людей». И хотя деньги на экспедицию того же Хабарова дал якутский воевода Д.И.Францбеков, дал он их, в сущности, как частное лицо, с обязательством возврата.

 Нищенское жалованье казаков часто толкало их на грабеж местного населения, бегство в неизведанные земли, объясачивание коренных народов в свою пользу и прочую «самодеятельность». Эти экцессы были крайне опасны для сибирской политики Москвы, не имевшей там вооруженных сил, кроме самих казаков. Яркий пример последствий подобной недальновидности властей – события на Илимском волоке 1654 года.

Условия службы на волоке были поистине чудовищными. Даже приведенный выше список казачьих обязанностей не исчерпывал всех забот служилых на этом важнейшем транспортном узле, связывавшем бассейны Енисея и Лены. Помимо всего прочего, они были обязаны строить суда для перевозки грузов, причем их стоимость вычиталась из мизерного жалованья служилых. Трудности обзаведения своим хозяйством в подобных условиях усугублялись полным отсутствием каким-либо правительственных «подъемных».

Среда бедствующих казаков стала благодатной для распространения слухов о недавно открытой Даурии (Верхнем Амуре), где можно скрыться от тяжелой «государевой руки». Чтобы недовольная казачья масса перешла к действиям, ей требовался лидер, которым стал казак Верхоленского острога Михаил Сорокин. 25 апреля 1654 года с помощью группы единомышленников он захватил Верхоленск, собрав там отряд из казаков, промышленных и «гулящих» людей численностью около 300 человек. Этот отряд получил название «Воровского полка». По традиции, все важнейшие вопросы решались в казачьем «круге», а ближайшими помощниками Сорокина стали казаки Федор Краснояр и Клим Донщина. 11 мая отряд отправился на судах к Илимску, по пути перехватывая купеческие и правительственные транспорты с припасами и оружием. В устье Куты в руки мятежников попала целая ярмарка вместе с 1000 рублей таможенного сбора и 2000 соболей. К 20 мая отряд вышел в Лену и отправился вниз по реке – целью Сорокина была богатая Даурия.

Илимский воевода попытался бросить на бунтовщиков казачий отряд Якова Онцыфорова. Однако брат Михаила Сорокина Яков поднял бунт и там. К новоявленным мятежникам присоединились местные крестьяне. Собрав 75 человек, Яков двинулся к Илимску. Положение илимского воеводы Б.Д.Оладьина было отчаянное – после мятежа в его распоряжении осталось лишь 10 «старых и увечных» илимских служилых и около 70 почти безоружных посадских людей. Только стремление Якова вслед за далеко ушедшим на восток братом спасло Илимск от взятия и разграбления. А это означало бы катастрофу и для далекого Якутска, снабжавшегося енисейским хлебом через Илимский волок. При движении на восток ни Яков, ни Михаил не прекращали разбоя, грабя не только купцов и казенные транспорты, но и отказавшихся присоединиться к «полку» казаков. При подходе к Усть-Олекминскому острогу братья наконец соединили свои силы и дальше двигались вместе.

Чтобы оправдаться перед Москвой, воевода Оладьин отправил в погоню за четырьмя сотнями мятежников …десять оставшихся у него служилых во главе с Богданом Черепановым. Последний получил от Оладьина бессмысленный приказ остановить бунтовщиков уговорами, а в случае неудачи собрать ополчение из ленских промышленных людей и захватить сорокинцев силой. 4 июня Черепанов отписал воеводе, что мятежников ему догнать не удалось, а малочисленные и почти безоружные ленские промышленники наотрез отказались идти на сорокинские ружья. Воевода отлично понимал неизбежность такого результата, однако в первой же челобитной в Москву с уведомлением о бунте свалил всю вину на Черепанова – что, собственно, и было его целью.

            «Воровской полк», скорее всего, добрался до Даурии, однако его дальнейшая судьба неизвестна. Уже в июле 1656 г. приказный человек Даурской земли Онуфрий Степанов писал якутскому воеводе М. С. Лодыженскому, что в 1655 г. на верховьях Амура «изменили Дючерские люди» и «государевых служилых людей побили, а сказывают: 40 человек было тех служилых людей, а плыли-де они сверху великия реки Амуру вниз в барке» и двух стругах. Степанов также сообщал, что по многим «улусам» в юртах находил много казачьего имущества, а на амурском берегу – сожженные и разбитые суда. Возможно, все это были следы сорокинцев.

Ущерб от бунта был колоссальным. Помимо потери массы захваченных бунтовщиками товаров и важных для снабжения Восточной Сибири судов, сорокинцы увели с собой множество служилых, а также мельников, солеваров и плотников. Уход опытных мастеров сильно подорвал производство в районе Илимска, очень затруднив восполнение понесенных потерь. Кроме того, судьба оставшейся у воеводы горстки служилых повисла бы на волоске в случае малейшего волнения местных племен. Илимские ясачные тунгусы требовали у воеводы защиты от воинственных соседей, но тот не мог защитить даже самого себя. Так русское правительство расплатилось за притеснение и буквально ограбление тех, кто создавал его сибирское богатство.

На фоне вышеописанного отношения государства, редкость подобных случаев и даже активное сопротивление служилых сибиряков мятежам рисуют их настоящими идеалистами по меркам того сурового времени.

Мировая история колонизаций новых земель, пожалуй, не знает другого примера подобного объема труда, приходящегося на одного колониста, подобной универсальности его умений, подобного превосходства его противников, подобной верности своему флагу и подобной неблагодарности родной страны за все перечисленное.

Вооружение сибирских служилых людей.

Этот обзор мы начнем с самого современного и мощного вида оружия в распоряжении сибирских первопроходцев – артиллерии.

Однако, в отличие от европейских войн, в Сибири XVII века артиллерия не играла особой роли в полевых боях, оставаясь лишь средством взятия и обороны крепостей. В своих походах казачьи отряды использовали 1-2 малых орудия типа фальконетов с весом ствола около 1-2 пуда и 200-граммовыми ядрами, летевшими на расстояние до 600 м. Такие или близкие по показателям пушки использовали все первопроходцы Сибири от Ермака до Пояркова. Мощи их ядер было достаточно для разрушения тыновых стен враждебных туземных поселений, а картечного заряда - для последующей защиты тех же стен от нападения самих аборигенов. Их легкость позволяла без особых проблем тащить их по сибирскому бездорожью, а малый вес ядер – взять в дальний поход запас до 100 выстрелов на одно орудие (поход Пояркова на Амур в 1644 г.). Нельзя не учитывать и мощное психологическое воздействие орудийного грохота на таежных и степных воинов.

В тайге для артиллерии бесполезны колесные лафеты, так что казаки предпочитали устанавливать пушки на речных судах для сочетания мобильности их позиции, прикрытия расчета от ближнего боя и готового упора для выстрела.

В степях применять орудия, даже легкие, было сложнее. Хотя их и можно было поставить на «степные суда», повозки, поймать в орудийный прицел скопления кыргызских и монгольских всадников было отнюдь не просто. Не собираясь ждать, когда в их сторону засвистит ядро, кочевники или рассыпались в стороны, или атаковали с другого направления, или просто выходили из-под выстрелов. Атаковать их юрты, чтобы вынудить степняков принять бой ради их защиты, было непросто из-за возможности перекочевки «таборов». Поэтому казаки старались ударить по лагерям противника зимой, когда маневры кочевой конницы скованы, лошади слабы, а юрты не могут откочевать с угрожаемой позиции из-за телящегося скота. Так, в ответ на осаду енисейскими кыргызами Красноярска в 1678 г. в поход на них был отправлен отряд в 1000 человек при 2 орудиях, под командованием Р. Старкова и И. Греченинова. После нескольких неудачных попыток навязать кыргызам бой, служилые ударили по их лагерю 5 и 7 февраля, добившись полного успеха.

            Не имея возможности захватить русские «острожки» врасплох из-за бдительных «караулов» или прямой атакой – из-за огня русских пушек и пищалей, южносибирские противники России пытались захватить казачью артиллерию для ее последующего применения против казачьих же укреплений. Однако из этого, как правило, ничего не выходило из-за отсутствия у кочевников как навыков артиллерийской стрельбы, так и пороха.

            Всерьез сибиряки столкнулись с вражеской артиллерией лишь в конце XVII века в Приамурье, в боях с маньчжурскими войсками, имевшими на вооружении двадцатифунтовые «хуньипао». Это были осадные орудия голландского образца, обслуживавшиеся голландскими же артиллеристами.

            Поэтому гораздо большее значение в сибирских боях того времени имело ручное огнестрельное оружие.

Из ружей на русском Дальнем Востоке во второй половине XVII века была наиболее распространена фитильная («жагровая») гладкоствольная пищаль, или, иначе, «сибирское фитильное ружье с пружинным замком». Одним из первых его известных экземпляров стала пищаль из оружейного клада у села Джазатор в Горном Алтае. Вместе с двумя кольчугами там был найден железный ствол фитильного ружья длиной 113 см и калибром 14,5 мм.

Вообще же, пищалью в то время называлось любое длинноствольное ручное оружие, в том числе европейский мушкет. Последний отличался от русской пищали большим весом, калибром и длиной (до 170 см). Мушкеты европейского образца покупались за границей и производились тульскими оружейниками.

 Кованый граненый ствол пищали длиной 80-120 см и калибром 12-20 см закреплялся в березовой или кленовой ложе с прямым или расширяющимся к концу («мушкетным») прикладом. Снаружи у казенной части ствола приваривалась полка для затравочного пороха, через небольшое отверстие в казне сообщавшаяся с забитым в ствол основным зарядом. Замок пищали представлял собой рычаг на пружине, в верхний конец которого вставлялся тлеющий фитиль, а нижний служил стрелку спусковым крючком («жагрой»).

            К ружью полагалось множество принадлежностей, которые стрелок носил на «банделире», носимой через левое плечо перевязи шириной 6-8 см. К ней на шнурах привешивались 8-12 деревянных и оклеенных кожей трубок («берендеек»), с заранее отмеренным зарядом пороха на один выстрел в каждой. Кроме того, на банделире с правого бока стрелка висела кожаная сумка с запасом пуль, пыжей, сала и инструментами для чистки оружия. Также к банделиру прикреплялся двухметровый моток фитиля – пропитанной селитрой веревки.

Кроме перечисленного, стрелок имел огниво, отвертки, шило для чистки запала, шомпол, флягу с маслом для смазки оружия и пороховницу-натруску с отборным затравочным порохом. Чтобы уберечь тлеющий фитиль от непогоды, использовался «ночник» - металлическая трубка с зажимом и вентиляционными отверстиями. В середине XVII века стрельцам для поддержания боеготовности ежемесячно отпускалось 1 фунт (409 г) пороха, 2 фунта свинца и 4 фунта фитиля на человека.

У стрельцов запасной порох и пули носили каптенармусы в специальных сумах и «каптенармусных бочках», обитых кожей для предохранения от сырости.

Естественно, что здесь перечислен полный комплект принадлежностей у идеально снаряженного стрелка, нечасто встречавшегося в огромной и дикой Сибири, за тысячи километров от ремесленных и оружейных центров Европейской России. Нехватку снаряжения служилые люди должны были восполнять подручными средствами.

Чтобы держать оружие постоянно готовым к выстрелу, солдат должен был отрезать кусок фитиля, поджечь его конец и непрерывно следить за его горением, продергивая фитиль в зажиме по мере его прогорания, раздувая капризный огонек или помещая его «ночник».

Заряжение ружья производилось в несколько приемов. Сначала стрелок засыпал в дуло порох из зарядца и помещал туда же просаленный пыж. То и другое он плотно прибивал к казенной части ствола шомполом (деревянным или металлическим стрежнем), после чего таким же образом забивал в ствол пулю и второй пыж. Просаленные пыжи очищали ствол внутри от нагара предыдущего выстрела и не давали заряду выпасть при опускании дула оружия вниз. Затем стрелок вставлял в зажим на верхнем конце курка тлеющий фитиль и насыпал на полку затравочный порох. В целом заряжение фитильного мушкета насчитывало более 100 стандартных движений-приемов.

Совершение всех этих операцией среди грохота, звона клинков и воплей сражения требовали недюжинных ловкости и хладнокровия. Дождь, способный погасить фитиль или смочить затравочный порох, мог сделать стрельбу почти невозможной и стать причиной поражения. Однако даже в ясную погоду скорострельность фитильных ружей не превышала одного выстрела в 2 минуты для пеших стрелков и была совершенно невозможна с лошади на скаку.

            Если стрелок все-таки успевал перезарядить пищаль, он опирал его ствол на какую-нибудь опору (чаще всего на бердыш) и наводил на цель. Целиться слишком долго не имело смысла. Из-за неровного горения пороха, значительного зазора между пулей и стенкой ствола, оставленных на этой стенке царапин от шомпола, попадание в мишень размером с человека можно было гарантировать с расстояния не больше 60-70 м. Как правило, мушкетеры XVII века вели огонь залпами по команде. Туча свинца буквально сносила атакующих врагов и уклонение в сторону одной – двух пуль значения уже не имело. Кроме того, гладкоствольную пищаль можно было зарядить сразу несколькими пулями. Такой картечный выстрел был еще менее точным, зато при выстреле в упор по плотному вражескому строю им можно было поразить сразу несколько противников.

            Прицелившись, стрелок спускал курок, всей ладонью прижимая его нижнюю часть к шейке приклада. При этом тлеющий фитиль в зажиме опускался на полку. Затравочный порох с шипением вспыхивал, опаляя правую щеку и волосы приложившегося к прицелу солдата, и через отверстие в казне поджигал основной заряд в стволе. Тот с оглушительным грохотом взрывался, выбрасывая из ствола пулю со скоростью до 600 м/с и всаживая приклад в плечо стрелка отдачей, сравнимой с ударом лошадиного копыта.

Однако попадание в цель (если оно все же было) возмещало все испытанные стрелком неудобства. Удар пули весом 25-45 граммов (в зависимости от калибра ружья) вышибал из седла тяжеловооруженного всадника или валил его вместе с лошадью. Кроме того, время подготовки хорошего мушкетера (месяц-другой), несмотря на всю неуклюжесть фитильных ружей, было все-таки несравнимо со временем тренировки опытного лучника (до нескольких лет).

С начала XVII столетия на русских ружьях все чаще стал применяться ударнокремневый («самопальный») замок. Кремневые ружья ничем не отличались от фитильных, кроме способа поджога затравки. Наиболее распространенным в XVII веке был так называемый французский батарейный замок. Вместо постоянно тлеющего фитиля такие ружья имели изогнутый курок на пружине. Вверху курок имел захват для кремня (кусочка серного колчедана), а внизу был соединен с крышкой для полки и спусковым крючком. Перед выстрелом солдат поднимал (взводил) курок, прицеливался и нажимал на спуск. Кремень с силой ударял по металлической полке, выбитыми на ней искрами поджигая затравку и основной заряд в стволе. Одного кремня хватало в среднем на 20-30 выстрелов.

У кремневых ружей был целый ряд преимуществ перед фитильными. При взведенном курке соединенная с ним крышка плотно закрывала полку, защищая затравочный порох от сырости и обеспечивая постоянную готовность к выстрелу. Теперь стрелку не приходилось одновременно возиться с тяжелым ружьем, следить за тлением фитиля и держать наготове «ночник». Скорострельность пеших мушкетеров к XVIII веку возросла до 3-4 выстрелов в минуту. Новые замки были особенно популярны у кавалеристов, так как из кремневых ружей было можно стрелять на скаку. Благодаря новому замку в арсенале всадников появились пистолеты и укороченные «завесные пищали» (то есть с ремнем для ношения) - карабины.

На Дальнем Востоке замки от кремневых ружей той эпохи были обнаружены, в частности, профессором А.Р.Артемьевым в 1991 году при раскопках знаменитой Албазинской крепости, выдержавшей осаду маньчжурами в 1686 году.

Тем не менее, в русской армии XVII века кремневый замок вытеснял фитильный довольно медленно. Служилые люди считали фитильный замок более дешевым (2-4 копейки против 8-15 за кремневый), простым в ремонте и (не всегда основательно) более надежным.

Еще одним видом запала был изобретенный в Европе еще в начале XVI века колесцовый замок. При спуске курка предварительно заведенный ключом механизм начинал быстро вращать колесико («колесцо») с зажатым в нем пиритом. Трение пирита создавало искру, которая и поджигала затравку. Однако из-за чрезвычайной сложности, дороговизны и чувствительности к загрязнению оружие с колесцовым замком в Сибири почти не использовалось.

Тогдашний ружейный порох состоял из трех плотно смешанных компонентов – серы, селитры и угля. Главным компонентом была калиевая селитра, представлявшая собой нитрат калия - продукт разложения органических остатков. Выходы на поверхность этого беловатого коркообразного вещества были обнаружены в Восточной Сибири в районе Баргузинского острога (Забайкалье). Достаточно часто она встречалась и на родине ранних пороховых составов - в Китае, где использовалась для фейерверков уже в первые века нашей эры. Широко распространенной в Европе и Азии была добыча селитры из загонов для скота, где она образовывалась благодаря слою навоза. Вторым компонентом пороха была желтоватая природная сера, а третьим – древесный уголь, получаемый пережиганием дерева в бедной кислородом среде – например, под слоем дерна.

Принцип действия пороховой смеси сводился к следующему. От касания пламени температурой выше 261 градуса жарко вспыхивала сера. Она поджигала служивший топливом уголь, горение последнего освобождало селитренный кислород, который, в свою очередь, усиливал горение угля. Смесь, состоящая из 75% селитры, 15% угля и 10% серы вспыхивала мгновенно, давая огромное количество стремительно расширяющихся газов. Однако в прочном и узком канале ружейного ствола эти газы могли вылететь лишь через дуло. И они с грохотом вырывались из него, выбрасывая из ружья пулю, огонь взрыва и дымное облако несгоревших остатков заряда. Причем на это бесполезное, с точки зрения энергии выстрела, облако, тратилось не менее 40% зарядной массы.

Главной проблемой изготовления пороха было тщательное измельчение его компонентов на мельницах или в ступках для их лучшего смешивания. Это была трудоемкая и опасная процедура, так как, в процессе трения жерновов или песта, смесь могла взорваться от малейшей искры. В итоге получалась пороховая мякоть – мелкий и липкий порошок, называвшийся в Европе «серпентина». Именно он сначала и состоял на вооружении стрелков. С XVI века в России, а с XVII века – в Корее и Китае осваивается изготовление зернистого пороха. В пороховую мякоть добавлялась жидкость (например, винный спирт), а полученная слипшаяся масса продавливалась через мелкое сито. Зернистый порох был вдвое мощнее мякоти за счет лучшего смешивания компонентов, намного менее чувствителен к атмосферной влаге и облегчал заряжение – в отличие от липкой «серпентины» пороховые зерна под собственным весом сами катились к ружейной казне. Однако сибирские служилые люди вплоть до XVIII века чаще использовали мягкий порох. Причем не только из-за его дешевизны, но и из-за возможности при наличии селитры изготовить его буквально «на колене», в таежных условиях.

Хотя русские власти запрещали частным лицам вывозить огнестрельное оружие за рубеж, они всячески поощряли частное владение им, в том числе и представителями общественных низов. Так получалось выгоднее для государства, которому постоянно не хватало войск для обороны гигантской сухопутной границы. Поэтому, в частности, оборона городов в то время возлагалась не столько на постоянные гарнизоны, сколько на посадское население в порядке повинности.

Так, например, крестьяне южного пограничья России, подверженного постоянным нападениям крымцев, в XVII веке часто выходили на жатву буквально с серпами и мушкетами. Что же касается Сибири, где опасность грозила всегда и отовсюду, от враждебных туземцев до маньчжурской армии, то там вооруженные крестьяне и посадские люди тем более не вызывали удивления.

Причем ружья продавались по вполне доступным ценам. Так, например, в середине XVII века в Европейской России европейский фитильный мушкет русской работы стоил примерно 1 рубль 70 копеек. В Сибири к концу столетия ружья стоили 3 – 3,5 рубля. Учитывая, что в Нерчинске пуд ржи стоил в 70-ые годы 30-35 копеек, позволить себе покупку «огненного боя» мог и средний забайкальский земледелец.

Из доспехов среди сибирских служилых людей в то время были наиболее популярны куяк, кольчуга и панцирь, в XVII столетии вполне защищавшие от оружия местных народов. Куяк представлял собой металлические пластины, нашитые на тканевую или кожаную основу, причем большие пластины прикрывали грудь и спину воина, а меньшие – живот и бока. Его ближайшим аналогом был европейская «бригантина». Из трех названных видов доспеха куяк был самым дешевым и легко изготовляемым. Кольчуга имела лучшие защитные свойства, не сковывала движений, но была довольно тяжела (8-17 кг в зависимости от длины подола). Наиболее же популярным был панцирь из мелких пластинок. Пластинки имели наверху несколько небольших отверстий, через которые шнуровкой или заклепками скреплялись рядами, наподобие рыбьей чешуи. Как и кольчуга, панцирь имел рукава и разрезы впереди и сзади подола для большей свободы движений. Обладая эластичностью и защитными свойствами кольчуги, он был гораздо легче ее (5-7 кг) и, кроме того, дешевле в изготовлении (5-10 рублей). О популярности панциря можно судить по его тогдашней меновой стоимости среди южносибирских народов – до 40 соболей.

Для смягчения вражеских ударов и увеличения защитных свойств металлических доспехов, под них, как правило, надевали стеганые ватники.

В Приамурье и Забайкалье служилые использовали множество видов шлемов — от простых шишаков и стеганых «шапок» до польско-турецких шлемов с длинным назатыльником и опускающейся на лицо решеткой-забралом.

Из холодного оружия русские применяли в Сибири практически все, что могли привезти туда с Запада. Традиционный русский длиннолезвийный топор – бердыш, был для казака или стрельца поистине универсальным оружием. Благодаря длинному (до 60 см) лезвию и его заточенному верхнему краю бердыш мог использоваться как эффективное рубящее-колющее оружие в одиночном ближнем бою (то есть вне строя). На нижнем конце длинного древка (142 см по образцу 1656 года) бердыш имел железное копьецо, что позволяло воткнуть его в землю и использовать как опору для ружья или преграду для конницы. Таким образом, вооруженный бердышом и пищалью русский стрелец совмещал в одном лице западноевропейского мушкетера и пикинера. Носили бердыш на ремне за спиной. При всей своей универсальности стоило это оружие недорого – в середине XVII века тульские бердыши поставлялись служилым по цене 15 копеек за штуку.

 Очень популярными среди казаков были легко изготовляемые, но весьма эффективные в скоротечном бою топоры и кистени. Широко употреблялись служилыми почти неизвестные на севере и востоке Сибири азиатские, русские, польские и венгерские сабли. Носили их не на перевязи, как в Европе, а на поясе. Для схватки в тесном подлеске, где было не размахнуться бердышом, в ход шли ножи, булавы, дубины, ружейные приклады и прочее.

Русская фортификация в Сибири.

Завершая обзор средств, имевшихся в распоряжении русских в столкновениях с враждебными сибирскими аборигенами и иноземными армиями, следует сказать несколько слов об искусстве фортификации. Местные противники России отлично понимали роль острогов, на пороховые и продовольственные запасы которых опирались отряды служилых людей. И неизбежные потери при их штурме казались туземным «князцам» более чем оправданными. Служилые, со своей стороны, делали все, чтобы эти штурмы провалились еще до их начала.

Восточнее Уральского хребта можно выделить три основных типа русских оборонительных сооружений. Это зимовье, острог и город. Именно здесь складировались необходимые для войск припасы, накапливался, учитывался и отправлялся на запад драгоценный пушной ясак.

Самым простым и быстрее всего возводимым было зимовье. Оно представляло собой избу с боевой надстройкой наверху, как, например, Верхозейское и Долонское зимовья в Приамурье. Иногда же зимовье состояло из нескольких близко расположенных и соединенных стенами изб с внутренним закрытым двором. Главной особенностью зимовий было соединение в его помещениях жилых и оборонных функций. Где жили, оттуда и стреляли.

В остроге же стены и защитные башни образовывали периметр, внутри которого находились специальные жилые и хозяйственные постройки. Возведение острога начиналось с обмера места, после чего в Москву отправлялась смета. Там ее утверждали и присылали специалиста-«градодельца», который и начинал строительство. В связи с трудностью согласования постройки с Москвой, в удаленных восточносибирских уездах первопроходцы должны были получить разрешение на возведение острога у отправившего их воеводы. Воевода сообщал о строительстве в Сибирский приказ, где его инициатива обычно поддерживалась. Чертеж, модель или описание нового острога обязательно высылались в столицу. Крупнейшими острогами на русском Дальнем Востоке в XVII веке были Албазин в Приамурье и Нерчинск, Селенгинск и Баргузинск в Забайкалье.

Остроги, возведенные без разрешения, обычно уничтожались. Однако казаки в походе порой сами строили временный острог для зимовки, а с наступлением весны уничтожали опустевшее укрепление и двигались дальше. Так, например, поступал на Амуре в начале 1650-ых гг. Ерофей Хабаров.

На сибирских реках также практиковались «разборные» остроги. Стены и башни раз возведенного форта разбирались, связывались в плоты и перегонялись на новое место той же реки или ее притока, где и собирались в новый форт. Так, например, в 1658 году был основан знаменитый Нерчинск. При неожиданной военной угрозе или изменении границ ясачных угодий метод «разборных» острогов давал большую экономию времени, сил и материалов.

Постройка малого острога в Сибири могла занять две-три недели, крупной же крепости – до двух лет.

Стены сибирских острогов обычно образовывали прямоугольник с выступающими башнями для перекрестного обстрела атакующего противника. Башни, впрочем, строились не всегда, как, например, у основанного в Приамурье в 1681 году Аргунского острога. Для затруднения противнику доступа к стенам последние могли окружаться рвом и «надолбами».

Сами же стены укреплений могли иметь устройство трех видов – «городня», «тарас» и «тын».

Стена «городня» представляла собой непрерывную цепь заполненных землей и камнями деревянных изб-срубов.

«Тарас» являлся упрощенным вариантом «городни». Он состоял из двух параллельных деревянных стен, пространство между которыми заполнялось землей.

Собственно говоря, имевшие дерево-земляные стены остроги и назывались в Сибири «городами».

            Важнейшим преимуществом «тараса» и «городни» была практически полная неуязвимость по отношению к артиллерии. 20-40 фунтовые ядра, даже пробив внешнюю деревянную стену, бессильно зарывались в землю позади нее. Кроме того, в основном земляная стена успешно сопротивлялась одному из любимых приемов аборигенов, а затем и маньчжурских войск – поджогу стены с помощью набросанных под нее при штурме горящих дров. Недостатком же «тараса» и «городни» была длительность постройки.

            Устойчивость этих стен к пушкам долго не казалась сибирским колонистам основанием для их постройки, в силу отсутствия артиллерии у местного населения и периодически налетающих степняков – монгол и кыргызов. И если на западной границе России срубы внутри «городни» действительно заполнялись землей, то, например, в стене Тобольска они использовались просто как дополнительные помещения.

Поэтому, вплоть до знакомства русских с маньчжурской артиллерией в конце XVII века, наиболее частым видом стены был быстро строящийся «тын». Заостренные колья-тынины частоколом вкапывались в землю и укреплялись горизонтальными связями. Тын мог быть как прямым, так и косым (наклоненным внутрь). Иногда это сооружение усиливалось башнями и земляным валом. Высокий «тын» давал надежную защиту от луков туземцев и их прямого штурма.

В 1685 году тыновые стены имела и русская «столица» Приамурья – Албазинский острог. Но когда летом его атаковал цинский экспедиционный корпус, 20-фунтовые маньчжурские «хуньипао» за один день в щепки разнесли тыновые частоколы, при этом погибло около 100 защитников из 450. По свидетельству русских очевидцев, некоторые тяжелые ядра «сквозь острог проходили». Воевода Толбузин был вынужден на почетных условиях сдать крепость и уйти в Нерчинск. Однако, соединившись там с подоспевшим «полком» Афанасия Бейтона и узнав, что маньчжуры ушли из занятой крепости, он принял решение вернуться в Приамурье, отстроить Албазин и на сей раз удержать его. В строительстве новой крепости участвовал бывший прусский (по некоторым источникам – британский) наемный офицер А.И. Бейтон. Благодаря его познаниям в фортификации новый Албазин был укреплен по всем правилам современной европейской военной науки. Помимо постройки мощных дерево-земляных стен, по периметру последних были сооружены выступающие платформы-бастионы для перекрестного огня. Благодаря новым укреплениям и мужеству защитников Албазин выдержал второе маньчжурское нашествие летом-осенью 1686 года, несмотря на семикратный перевес противника в численности, непрерывные бомбардировки, три ожесточенных штурма и свирепствовавшую в остроге цингу. Отстроенная Бейтоном и Толбузиным Албазинская крепость стала вершиной русского фортификационного искусства в Восточной Сибири конца XVII века.

Остроги обычно возводились для контроля над транспортными путями, то есть чаще всего по берегам рек. Из-за этого во время половодий река периодически подтапливала их стены, вынуждая перестраивать их или вообще оставлять укрепление. Так, Якутский острог на Лене, основанный в 1632 году, трижды переносился из-за подмыва рекой, прежде чем оказался на месте современного Якутска.

Для строительства мощных укреплений на слабом грунте использовался метод так называемого ленточно-свайного фундамента. По периметру возвышения, на котором возводился острог, копали траншею до тех пор, пока на ее дне не показывался плотный грунт. В этот грунт забивались деревянные бревна-сваи, после чего траншея засыпалась. Зарытые сваи предотвращали сползание склонов возвышения под тяжестью стен и строений острога.

Проблема военно-технического превосходства русских служилых людей в столкновениях с сибирскими аборигенами.

В подавляющем большинстве вооруженных столкновений как с аборигенами, так и маньчжуро-монгольскими войсками, русские служилые люди выступали в меньшинстве. Вполне обычным было двойное и тройное численное превосходство противника. Атаман Е.П.Хабаров сражался с маньчжуро-даурским отрядом под Ачанским городком, уступая противнику в численности в 10 раз, казаки удерживали Албазинский острог в 1686 году при семикратном перевесе маньчжуров. В сражении при Удинске в 1684 году отряд полковника Скрипицына из 500 стрельцов был атакован двухтысячным монгольским отрядом, причем в открытой степи. 43 защитника Тункинского острога целый месяц держались против десятитысячного монгольского корпуса Цэцэн-нойона летом 1685 года. И во всех этих схватках русские вышли победителями.

Нередки попытки объяснить эти успехи русских по аналогии с успехами испанских конкистадоров XVI века в сражениях с американскими индейцами. Однако последние не знали ни железа, ни лошадей, ни пороха, чего никак нельзя сказать о народах Сибири, особенно ее южной части. Тем не менее, появился известный миф о сибирской истории, что победы русских над аборигенами вызваны исключительно их военно-техническим превосходством. Прежде всего, это касается доспехов, более совершенной фортификации и огнестрельного «чудо-оружия». Чтобы оценить степень правдивости этого мифа, стоит для начала сравнить возможности русской пищали с возможностями главного метательного оружия сибирских аборигенов - составного лука, а также оценить степень доступности «чудо-оружия» для самих туземцев.

Составной восточноазиатский лук так называемого монгольского типа, изготовляемый из дерева, кости и рога, к XVII веку стал вершиной лучного искусства. По его сохранившимся образцам и реконструкции на основе старинных технологий можно примерно представить его боевые возможности.

Ружья того времени уступали таким лукам по легкости, меткости стрельбы и скорострельности, превосходя их пробивной силой, мощью массированного залпа и намного меньшим временем освоения. Кроме того, если от лучника требовались искусство и недюжинная сила, то от мушкетера – ловкость и собранность.

Особенно вопиющей была разница в скорострельности. На один выстрел фитильного мушкета лучник мог ответить как минимум 10-12 стрелами. В сражениях с участием многочисленных масс пехоты низкую скорострельность отдельных мушкетеров можно было до известной степени компенсировать организацией огня. Европейская пехота XVII века вела огонь методом «караколе» или «плутонга». Пехотное подразделение строилось в несколько шеренг. Передняя шеренга давала залп, отходила за спины следующей за ней и та давала второй залп. Тем временем первая перезаряжала мушкеты и снова выходила вперед для залпа, так что огонь батальона превращался в непрерывно крутящийся «балет». Поочередный мушкетный огонь шеренгами позволял использовать преимущество опустошительного залпа и в «правильных» вооруженных столкновениях ружье побеждало лук. Так, агент английской Московской компании Джером Горсей отмечал в своих записках, что в ходе Ливонской войны 1200 пленных шотландских наемников были приняты на русскую службу и вооружены ружьями. Этот отряд сражался с татарами успешнее, «чем двенадцать тысяч русских с их короткими луками и стрелами».

Однако проблема состояла в том, что такие «правильные» бои в Сибири были очень редким явлением. Многошеренговые построения и плутонговый огонь были очень затруднены крайней малочисленностью отрядов сибисрких служилых людей (главным образом 200-400 чел) и почти всегда пересеченной таежной местностью. Поэтому активная стрельба велась лишь при обороне острогов или в речных сражениях. Полевая же схватка после первого (и часто единственного) залпа тут же переходила к рукопашной. Туземный воин мог бегом преодолеть расстояние пищального выстрела (максимум 100-120 м) за полминуты, не оставляя казаку времени на перезарядку ружья. Или просто засыпать противника стрелами из-за дерева.

Поэтому, если казаки не могли вести залповый огонь или во время перезарядки ружей их не прикрывал острожный «тын», индивидуальная перестрелка с меткими таежными лучниками представляла для них большую опасность. Не говоря уже о том, что дождь или даже просто высокая влажность воздуха превращали фитильные ружья в простые дубины.

Аборигены быстро поняли преимущества своих луков. Даже в XX веке жители Таймыра предпочитали их винтовкам, полагая, что при внезапном нападении волка или появлении дичи лук можно быстрее подготовить к выстрелу. Кроме того, для жителя тайги изготовление запасных стрел представляет на порядок меньшую проблему, чем поиски пороха и пуль для казака.

Как правило, восточно- и центральноазиатские воины имели 2 лука. Меньшие и более скорострельные луки использовались на охоте, а большие и тугие – в боевых стычках. Сила натяжения боевых китайских и монгольских луков достигала 66,4 кг. Характерно, что сильный, но непривычный к луку современный человек не может выстрелить из них далее 80 м. В то же время на «Чингисовом камне» в Монголии сохранилась надпись о выстреле племянника Чингисхана нойона Исункэ на 335 «маховых саженей» (725 м), хотя это, конечно, уникальный результат. Средняя прицельная дальность тренированных английских лучников XIV века по мишени размером с человека достигала 200 м. Для сравнения – современный рекорд неприцельного выстрела из лука достигнут в 1970-ых гг и равен 691 м, а прицельно спортсмены стреляют не далее 100 м.

            В условиях боевых действий или охоты на крупного зверя, для «убойного» выстрела из лука, в средневековой Сибири оптимальной считалась дистанция в 60 м, что сопоставимо с эффективной дальностью тогдашних ружей. Попаданий без промаха на 60 м требовали от своих лучников и маньчжурские офицеры империи Цинн. Изучавшим азиатские луки американским антропологам удалось с этого с расстояния убить двух взрослых медведей, попав в грудь одному и в сердце другому. Дальность для точной стрельбы с коня была несколько меньшей. Однако буряты и тунгусы были способны на скаку расколоть пущенной стрелой прут, воткнутый в землю.

            Подобная меткость требовала не только «рождения с луком в руках», но и высочайшей точности в изготовлении стрел, нередко служивших среди сибирских народов средством обмена. У тунгусов наиболее популярным оперением для стрел были перья дятла и сойки.

Кроме точно изготовленных стрел, не меньшее значение для меткости имела природная зоркость сибирских народов. Так, у племени селькупов зорким воином признавался тот, кто умел рядом со звездой Мицар (средняя в ручке ковша Большой Медведицы) различить ее спутник Алькор.

Для поражения тяжеловооруженных воинов использовались стрелы с бронебойными наконечниками. Тем не менее, пробить панцирь или латы из луков монгольского типа можно было разве что в упор. Так, при современных испытаниях арбалет конструкции XVI века с силой натяжения 165 кг (то есть в 2,5 раз мощнее монгольского лука) выстрелом 50-граммовым болтом всего лишь с пятиметрового расстояния пробил стальную пластину толщиной в 1,3 мм на глубину в 5 мм, что в боевых условиях означает лишь легкое ранение. Широко известные победы английских лучников над французскими рыцарями в ходе Столетней войны были вызваны не столько пробиванием лат, сколько поражением рыцарских лошадей зазубренными стрелами, из-за которых те начинали биться от боли и сбрасывать всадников. Стеганые «бумажные» кафтаны русских стрельцов XVI века выдерживали стрелы крымских татар с 50 м.

Поэтому в пробивной силе с XVI века абсолютно лидирует огнестрельное оружие, чем и была вызвана его популярность. Мушкеты XVI-XVII вв. на расстоянии в 40-60 м были способны пробить любую металлическую защиту толщиной в 1 мм и даже более. Пеший латник с мушкетом уже имел некоторое преимущество перед таким же латником с луком. Хотя на каждый выстрел мушкетера лучник и ответит целым градом стрел, целиться он должен в незащищенные части тела противника. В то же время мушкетеру достаточно просто навести ружье на силуэт врага и нажать спуск. Об этом нужно помнить при сравнении возможностей лука и ружья в сибирских боях, особенно учитывая, что казачьи отряды были неплохо снабжены доспехами. Так, при снаряжении в поход на Амур отряда В. Д. Пояркова казаки на 132 человека получили 70 превосходных якутских куяков, 10 панцирей, 17 «шапок» (видимо, стеганых шлемов), а также «десетеро зарукавье (наручей)» и «двои наколенки».

Именно поэтому, несмотря на определенные преимущества лука, туземцы старались захватить казачьи пищали и использовать их против русских. Так, в 1651 г. на р. Алазее юкагиры, отбивая наступление отряда Катаева, обстреляли русских из пищалей, ранее захваченных ими у убитых служилых людей. Столь быстрое освоение ружей одним из самых технически отсталых народов Сибири ясно показывает, сколь недолог был мистический ужас аборигенов перед грохотом выстрелов.

Использование аборигенами огнестрельного оружия сдерживалось не только его дефицитом, но и сложностью приобретения боеприпасов. Так, советский этнограф А.А.Попов подсчитал, что северному охотнику на одно ружье с кремневым замком в год требовалось 800 г дроби, 1 кг пороха и 200 г свинца для самодельных пуль на крупного зверя. Естественно предположить, что в условиях активных боевых действий потребность в боеприпасах была гораздо больше. Поэтому, даже захватив в бою ружья, туземцы часто не имели возможности их использовать. Так, в 1680 г. охотские ламуты, разгромив стольника Д. Бибикова с партией казаков, разломали трофейные казачьи пищали и перековали их на холодное оружие.

            Гораздо чаще использовали огнестрельное оружие коренные жители Южной Сибири. Буряты и давние враги русских - енисейские кыргызы – получали ружья, порох и свинец из Джунгарского ханства. В армии этого степного государства к концу XVII века насчитывалось не менее 20 тысяч стрелков с ружьями, закупленных в Китае, Средней Азии и (контрабандой) в России. Отлично понимая опасность вооружения враждебных туземцев, русское правительство категорически запрещало продавать местному населению (неважно, ясачному или нет) ружья и доспехи. Однако рыночные законы оказались сильнее воеводских запретов. В XVII веке были отмечены нередкие случаи продажи томскими купцами огнестрельного оружия енисейским кыргызам, даже когда те вели военные операции против русских.

Обладание доспехом в Сибири XVII века также не было монополией русских людей. В Южной Сибири были широко известны якутские, бурятские, калмыцкие и кыргызские доспехи, в том числе активно закупавшиеся русскими служилыми людьми. Свидетельством качества, например, бурятских доспехов являются периодические жалобы воевод на то, что в столкновениях с бурятами казачьи «худые пищаленки» не способны пробить их куяки (хотя, скорее всего, речь идет о стрельбе более чем со 100 м). «Доспешное» преимущество русские имели лишь перед народами, жившими от Приамурья до Чукотки, не производившими металлические панцири. Так, например, чукотские воины в описываемый период носили весьма оригинальные, но крайне неудобные костяные панцири, и даже пытались делать латные пластины из купленных у русских котлов. Однако все подобные изобретения они при первой возможности меняли на доспехи убитых служилых людей.

Весьма своеобразным оружием была тунгусская пальма – нож длиной 40-70 см на метровой деревянной рукояти. Таежный охотник фехтовал пальмой в бою, рубил подлесок для прохода нарт и сражался с медведем, стараясь поразить хищника в глаз. Казаки быстро оценили пальмы, активно закупая их у местных кузнецов.

Из-за низкой дальности и скорострельности ружей, главная тяжесть сражения, как правило, приходилась на ближний бой, исход которого решался упорством, уровнем владения холодным оружием и качеством доспехов каждой стороны.

Не говоря уже о том, что кыргызские, якутские, и тем более маньчжурские кузнецы вполне могли сработать почти все виды европейского холодного оружия, менее развитые технически туземные народы могли доставить казакам хлопоты и с помощью самого примитивного вооружения. Так, Крашенинников, известный исследователь Камчатки XVIII века, отмечал, что слабость своих копий с каменными наконечниками камчадалы и чукчи порой успешно компенсируют яростью нападения и искусством фехтования.

            Присоединение Сибири к России было в основном мирным процессом. Местные народы часто сами приходили в русское подданство, порой из-за богатой торговли с Россией, порой ища союза против сильного противника, а иногда и просто выбирая из претендентов на свои земли русских как меньшее зло. Как рассказывается в главе «Русское управление Сибирью в XVII веке» это «зло» действительно почти всегда было «меньшим». В конечном итоге власть России принесла аборигенам больше пользы, чем вреда, хотя четыреста лет назад это было трудно предвидеть. Однако если из-за жадности ясачных сборщиков или подстрекательств монгольских соседей России в тайге вспыхивала война, она не знала ни правил, ни срока, ни жалости к побежденным.

            Селения восточносибирских племен были зачастую неплохо укреплены. В Приамурье даурский «городок» князя Гайгудара имел три линии стен, укрепленных земляными валами и двумя рядами круговых рвов, а вместо ворот под стенами были проделаны выходы-«подлазы». Даурские «городки» порой имели в стене выступы «бастионы» для флангового обстрела лучников. Часто приамурские селения «гасяны» располагались на высоком речном мысу. Попасть внутрь крепости можно было либо через усиленный надолбами частокол, либо по узкой тропе вверх от реки. Подобные укрепления были почти неприступны для вооруженных луками амурских народов, вынужденных к тому же очень осторожно относится к потерям среди трудоспособного мужского населения. Считая пришлых казаков подобными соседним племенам, эти народы гордо отказывали русским в платеже ясака.

В ответ пушечное ядро с грохотом вышибало из грубого частокола несколько «тынин». К щерившейся занозами бреши, вздрагивая под стрелами, подползал огромный, наскоро сколоченный щит, а затем из-за него с гиканьем выскакивали «лоча» с саблями и кистенями в руках. В последующей яростной и скоротечной схватке защитники «городка» или погибали, или буквально сбрасывались в реку, едва успевая погрузиться на лодки.

Однако казаки не строили себе иллюзий, полагая, что падение крепости тут же обеспечит покорность врага. Сунув сабли за пояс, они брали в руки топоры и быстро восстанавливали вдребезги разбитый их же ядрами частокол.

Едва они успевали засесть за ним, как из леса появлялась толпа бывших хозяев с мощным подкреплением из соседей, задумавшихся о дальнейшем маршруте казаков. В мгновение ока тынины и кое-кто из зазевавшихся служилых превращались в подушки для игл, а ревущая людская масса устремлялась к частоколу, не обращая внимания на вьющиеся из-за него дымки фитилей. Аккуратно выждав ее приближение, несколько десятков рук согласно нажимали на мушкетные «жагры». Воздух наполнялся дымом, грохотом и свистом. Часть нападающих оставалась лежать на земле, часть обращалась в бегство, а рискнувшие и успевшие перебраться через частокол получали приветствие саблей или ружейным прикладом. Весь остаток дня туземцы продолжали засыпать укрепление стрелами издалека.

Ночью, перед рассветом, они бесшумно подкрались к форту, и без вскрика прыгнули на частокол, словно гибкие и обезумевшие от крови ласки. Нападавшие рассчитывали на отсутствие или утомление часовых, но караульный успел поднять тревогу, хотя его крик быстро перешел в хрип. Казаки, спавшие у стен прямо в доспехах, вскочили, похватали сабли, ночь наполнилась воплями и звоном стали. В тесной беспорядочной свалке преимущество было на стороне плотных и закованных в куяки служилых. Оставив внутри и перед укреплением не один десяток своих и чужих трупов, последние быстрые тени, извиваясь, скрылись среди деревьев.

            Вскоре ввиду острога, в сопровождении свиты из лучших воинов, появляется сам «князец». Он объявляет, что сожалеет о произошедшем кровопролитии, соглашается принести русским «шерть» (вассальную клятву) и уплатить ясак. Приняв княжескую присягу от имени царя Алексея Михайловича, казачий атаман отправляет с ним партию казаков для доставки ясака в крепость. В стане вчерашнего противника русских ждет груда искрящихся мехов, щедрое угощение и предложение переночевать. Ночью недавние радушные хозяева тихо выбираются из жилищ, где спят казаки и сжигают гостей заживо вместе с юртами (на Алдане только в 1640 г. так погибло 26 человек).

            Не дождавшись вестей от посланного отряда и подозревая худшее, атаман решает напомнить новым подданным о принесенной ими «шерти». Притворяясь, что считает отсутствие посланных казаков простой задержкой, он выводит свой отряд из острога. Неподалеку от стойбища противника казаки раскладывают на траве стальные топоры, штуки материи, всевозможные украшения и инструменты – якобы свою плату за мир. Когда любопытные туземцы приближаются к разложенным вещам, из-за ближних деревьев прямо им в лицо грохочет ружейный залп.

            Туземцы снова атакуют острог, на сей раз пытаясь растащить тыновую стену крюками. И снова плюющиеся огнем и смертью железные трубки не подпускают их достаточно близко. Во время этой атаки казаки замечают среди нападающих нескольких воинов в хороших доспехах и с пышными султанами на шлемах. Один из них, к немалому изумлению русских, стреляет в них из длинной неуклюжей пищали. Второй прыгает внутрь крепости, ловким ударом трезубца отбрасывает одного из служилых и падает, получив мушкетный выстрел в упор. Третий издалека, сам едва различимый на фоне листвы, всаживает звенящую стрелу в частокол в одном вершке от головы атамана.

Отчаявшись взять свое бывшее поселение штурмом, племя пытается донять казаков осадой. Припасы бывших хозяев в крепости иссякают, а охота или рыбалка для русских теперь возможна разве что при выходе на нее половины гарнизона. Хотя окружающий лес и кажется безлюдным, неосторожно высунувшийся из-за частокола удалец в лучшем случае слышит свист, звонкий удар и гудение застрявшей в тынине длинной стрелы.

В укреплении истощается провизия, начинается голод и цинга. Выплевывая зубы из кровоточащих десен, от слабости наваливаясь лбами на ружейные стволы, русские караулы посменно стоят за частоколом. В Якутск с нарочным уже послано сообщение о «приведении Даурии под высокую государеву руку», а слово людей, привыкших надеяться лишь на себя, стоит дорого. Осада тянется долго, пережившим первый страх служилым кажется, что они провели в ней всю жизнь. Как-то раз далеко-далеко за рекой, почти на самом горизонте, очередной караульный замечает что-то вроде столба дыма.

Сочтя смерть от стрелы более легкой, нежели от рези в желудке, часть казаков все-таки делает вылазку за провиантом. К их немалому удивлению, противник куда-то исчезает. Ни одна стрела ни свистит из ветвей, ни одна тень не мелькает за кедровыми стволами. На месте соседнего селения русские обнаруживают пепелище и беспощадно вытоптанные хлебные поля. Причем это не обычное нападение - трупов на развалинах нет, тропа на юг расширена чуть ли вдвое и кругом множество лошадиных следов. Как будто население само сожгло свои дома и с пожитками ушло по тропе на юг, причем, скорее всего, под кавалерийским конвоем.

Возле одного из жилищ погибшего селения русским удается обнаружить в земле тайник с невывезенным зерном. Старший группы отправляет двух казаков на разведку по следам ушедших, а сам с большей частью добычи возвращается в форт.

Вскоре туда же прибывают и разведчики. При этом оба чуть ли не на себе тащат оборванного и полумертвого от голода старика туземца. Его разговор с атаманом, в основном знаками, полностью подтвердил первую догадку. Конный отряд некоего «богдойского царя» неожиданно прибыл в селение. Командир приказал жителям сжечь дома и хлебные поля, дабы они не достались пришлым «северным варварам». Самим селянам было велено быстро собрать пожитки, забрать скот и уходить в богатые земли далеко на юге, которые решил пожаловать им загадочный «богдойский царь». Однако какая бы ни была у него земля, дорога туда не обещала быть легкой. Подгоняя отстающих копейными древками, конвой гнал колонну поселян вперед, безжалостно бросая на тропе больных и ослабевших. Разведчики подтвердили, что на тропе они то и дело находили трупы людей и скота. Одним из них чуть было не стал сам старик, не наткнись на него казаки. Закончив рассказ, старик, дрожа, валится в ноги атаману и умоляет его выручить угоняемых «богдойцами» родственников, клянясь всеми родовыми богами в вечной верности за них всех. После недолгих размышлений и споров русский отряд выходит из крепости и устремляется в погоню.

В этом полухудожественном описании мы допустили только одну вольность – рассказали о главных приемах таежной войны в рамках лишь одной казачьей экспедиции в Приамурье.

Что же касается ее исхода, достоверно известно, что, сразившись с русскими, аборигены начали впоследствии искать их защиты. Так, в 1650-ых гг воевавшие с Хабаровым дауры были угнаны маньчжурскими войсками с Амура на реку Муданьцзян. Угнанные тунгусы князя Гантимура впоследствии отказались выполнить маньчжурский приказ о разорении Комарского острога, в 1667 году бежали вместе со своим князем на русскую территорию и впоследствии сражались с цинскими войсками бок о бок с казаками. В 1675 году оставшиеся в Маньчжурии дауры через своего «сотника Лопсодоя» обратились за помощью к албазинцам Никифора Черниговского, и казаки ответили на их призыв.

Представление о русском первопроходце как высоченном квадратном детине, одним ударом булавы зашвыривающим в кусты сразу трех слабосильных тунгусов или маньчжур, также относится к области былинной мифологии. Исследование обнаруженных доспехов сибирских служилых людей и сопоставление антропометрических данных показывают, что казак-первопроходец чаще был невысокого роста (165-167 см), сухощавый, с узкой талией и бедрами, плечистый и широкогрудый. Что интересно, именно этот внешне маловыдающийся облик в фольклоре гордых и воинственных чукчей описан следующим образом: «Одежда вся железная, усы как у моржей, глаза круглые железные, копья длиной по локтю и ведут себя драчливо - вызывают на бой». В чукотской мифологии, как и в якутской, творец мира именно русским предназначил повелевать над всеми народами. И, хотя в якутских сказаниях образ казака неотделим от огнестрельного оружия, сам казак описывается в них как сильный, храбрый, хитрый и жестокий воин, борьба с которым бессмысленна. Маньчжурский чиновник У Наньчжун напишет в своих «Записках о Нингуте» о событиях 1668-1669 года: «Они (русские – А.Б.) храбры как тигры и весьма искусны в стрельбе из ружей». Если учесть все сказанное о нередком равенстве русских и аборигенов в отношении физической силы и доспехов, сомнительных и капризных преимуществах тогдашнего огнестрельного оружия перед луками, остается признать, что большей частью столь грозной репутации казаки обязаны своим личностным данным. А именно храбрости, сочувствию чужой беде, верности долгу, хитрости, стойкости к лишениям, а зачастую и элементарной жестокости, алчности и неразборчивости в средствах.

Использованная литература:

1). Александров В.А. «Россия на дальневосточных рубежах». Хабаровск.1984 г.

2). Бычков А.А. «Исконно русская» земля Сибирь. Москва. Астрель. 2006 г.

3). Никитин Н.И. «Освоение Сибири в XVII веке». Москва Просвещение 1990 г.

4). Джек Келли «Порох: от алхимии до артиллерии». Москва. Колибри 2005 г.

5). Роджер Форд «Знаменитые винтовки мира». М. Россмэн-пресс. 2005 г.

            6). Митько О.А. «Люди и оружие» Труды гуманитарного факультета. Серия II. Военное дело народов Сибири и Центральной Азии. Выпуск 1. Новосибирск 2004 г.

7). Ральф Галлоуэй «Книга арбалетов». Москва. Центрополиграф 2005 пер с англ. Е.А. Каца.

8). Худяков Ю.С. «Вооружение кочевников Центральной Азии в эпоху раннего и развитого средневековья». Новосибирск Наука 1991 г..

9). Никитин Я. И. «1-ый век казачества в Сибири». Военно-исторический журнал, № 1, 1994 г

10). Дмитриев А. В. Материальное положение и служебный статус полков «нового строя» в Сибири во второй половине XVII в. // Сибирь в XVII–XX веках: Проблемы политической и социальной истории: Бахрушинские чтения 1999–2000 гг. Под ред. В. И. Шишкина. Новосибирск, 2002.

11). Бородовский А.П, Бородовская Е.Л. «Русские остроги XVIII века на территории Новосибирской области». Учебное пособие. Новосибирск 2003 г.

12). Туголуков В.А. «Следопыты верхом на оленях». Москва Наука 1969 г.

13). Артемьев А.Р. «Лук князя Гантимура» Вестник ДВО АН СССР №5 1990г.

            14). Артемьев А.Р. «Строительство городов и острогов Забайкалья и Приамурья во второй половине XVII-XVIII в. и типы оборонительных сооружений». Отечественная история. М., 1998. №5.

15). Попов И.М. «Россия и Китай. 300 лет на грани войны». Москва. Издательство «АСТ-Астрель», 2004 г.

16). Тарасюк Л.И. «Из истории русского огнестрельного оружия XVI-XVII вв». Советская археология. 1965. № 2.

17). Летин С.О. «О русском стрелецком войске XVII века». Империя истории. 2002, № 2

Также при подготовке материала были использованы публикации с интернет-ресурсов:

1). Военно-исторический сайт «Города и остроги земли Сибирской» (ostrog.ru).

2). Сайт, посвященный истории Сибири «Сибирская заимка» (zaimka.ru).

3). Публикации по русской военной истории XVI-XVII вв. Волкова В.А. с портала «Слово» (slovo.ru).

4). Публикации Пастухова Б.М. с портала Altaica ru., посвященного истории военного дела народов Сибири и Дальнего Востока.